С двух первых самоловов Игнатьич снял штук семь-десять стерлядей, заторопился к третьему, лучше и уловистей всех стоящему.
Видно, попал он им под самую каргу, а это дается уж только мастерам высшей пробы, чтоб на гряду самуе не бросить -- зависнет самолов, и далеко не сплыть -- рыба проходом минует самолов.
Чутье, опыт, сноровка и глаз снайперский требуются.
Глаз острится, нюх точится не сам собою -- с малолетства побратайся с водою, постынь на реке, помокни и тогда уж шарься в ней, как в своей кладовке... К третьему концу Игнатьич попал затемно, ориентир на берегу -- обсеченная по маковку елка, так хорошо видная темной колоколенкой даже на жидком свету, уперлась в низкие, брюхатые тучи, мозглый воздух застелил берег, река, жестяно и рвано отблескивающая в ночи, ломала и скрадывала расстояние.
Пять раз заплывал рыбак и тянул кошку по дну реки, времени потерял уйму, промерз вроде бы до самых костей, но зато, лишь подцепил и приподнял самолов, сразу почувствовал: на нем крупная рыбина! Он не снимал стерлядь с крючков, а стерляди, стерляди!.. Бурлила, изогнувшись в калач, почти на каждой уде стерлядка, и вся живая.
Иные рыбины отцеплялись, уходили, которая сразу вглубь, которые подстреленно выбрасывались и шлепались о воду, клевали острием носа борт лодки -- у этих поврежден спинной мозг, визига проткнута, этой твари конец -- с порченым позвоночником, с проткнутым воздушным пузырем, с порванными жабрами рыба не живет.
