И насчет населения поселка, которому только и надо, чтоб браться в топоры.
Потеха! Развлечение! И насчет работы -- сымут с должности капитана, коли пьянствовать не бросит.
И насчет промысла темного, хитрого, который надо союзно вести -- Куклин-чудотворец завещал, -- голимая все правда, но вот вроде как близирничает братец, спектакль бесплатный устраивает, тешит свою равномерную душу, вот-вот и Тайку, пожалуй помянет.
Тогда не вынести Командору -- топор выхватит... Командор скрипнул зубами, махнул у лица рукой, словно кого отлепляя, и скорее домой подался, и тоже взялся колоть дрова на зиму, да с такой силой крушил дерево, что которые поленья аж через заплот перелетали, и кто-то крикнул с улицы: "Пли!", баба заругалась: "Эко, эко лешаки-то давят! Не рабливат, не рабливат, возьмется, дак и правда што как на войне!.." В работе Командор немного разрядился, отошел, мысли в нем выпрямились, не клубились в башке, не путались, разума не затемняли.
Вечно так не будет, -- с каким-то непривычным для него, тоскливым спокойствием решил он, -- где-то, на чем-то, на какой-то узкой тропинке сойдемся с братцем так, что не разойтись..." В студеный осенний морок вышел Игнатьич на Енисей, завис на самоловах.
Перед тем как залечь на ямы, оцепенеть в долгой зимней дремотности, красная рыба жадно кормилась окуклившимся мормышем, ошивалась, как нынешние словотворцы говорят, возле подводных каменных гряд, сытая играла с пробками и густо вешалась на крючья.
